Воспоминания И.Ф.Парфентьева

...У предка нашего Ивана Парфентьева были два сына, Федор и Петр, отданные по распоряжению Енисейского провинциального магистрата в заработку за долг отца на Боготольский винокуренный завод. Долг был мещанину Стадырнову в количестве 225 руб. Сколько лет были они в заработке, неизвестно, но фактически доказывается, что долг этот принял на себя отставной казак Никита Петухов, славившийся в то время (1777 г. — Прим. автора) зажиточностью, потому что держал постоялый двор для проезжих купцов, и впоследствии выдавший дочь свою Парасковью Никитичну за Петра Парфентьева, у которого были два сына, Павел и Андрей Петровичи. Когда же старик Петухов помер, то, вероятно, все достояние его перешло к дочери, и эти Парфентьевы все назывались по дедушке Петуховыми до 1840-х годов.

У Федора же Парфентьева было два сына и одна дочь: Федор и Степан Федоровичи и Мария Федоровна, проживавшие тоже в доме у Петра Парфентьева. Братья Федор и Петр разошлись, и второй в надел первому выбросил с азартом только одну ковригу хлеба. Долго ли, коротко ли и где находился Федор с семьей в это время, неизвестно, но 28 марта 1786 г. купил уже землю с небольшим домом, заплатив за это по крепостному акту 10 рублей ассигнациями. Старик Федор был здоровым, работящий, богатырского сложения, грубого характера, любивший только одну дочь Марью, с сыновьями же обращался деспотически. Степана пристроил к хлебопашеству и звероловству, а Федора мать, Федосья Лаврентьевна, после усиленных просьб отца и, конечно, не без колотушек, пристроила в магистрат под руководством секретаря Свешникова. Мальчик вышел скромный и в письменных делах способный... Когда же Федор Иванович отеленел и лежал уже дома на печи, то всем хозяйством стали орудовать безраздельно братья Федор и Степан, последний был в черном теле, а Федор состоял уже повытчиком в магистрате и высматривал по тогдашнему времени аристократом. Имел беговые дрожки, рысаков, вообще был любителем лошадей. Но пашню, по бесхарактерности брата Степана, должен был оставить. Заправившись средствами через трудолюбие и услуги, отец мой Федор (род. в 1793 г. — Прим. автора) в 1812 году за себя и за брата нанял рекрута за пятьсот рублей. После того с Большой улицы купил у мещан Старцевых на снос дом( кажется, в 1813 году, за сколько, не знаю), который существовал до 1881 года  (брат Степан с женой Дарьею Андреевною проживал во флигеле и имел одну дочь. — Прим. автора).

С 1826 г. по 30 г. отец мой воздвигал надворные постройки и все хозяйственные принадлежности, а за хорошее поведение, прилежание и отличные успехи по магистрату с 1811 года получал аттестаты: 30 декабря 1816 г. № 763, 23 января 1823 г. № 95, 14 января ( 18) 26 г. № 30. За усердную службу в должности секретаря Красноярского городового суда всемилостивейше пожалован 21 октября (18) 30 г. серебряною медалью на анненской ленте. Медаль сия доставлена лично и возложена на Федора Федоровича г. енисейским гражданским губернатором д(ействительным) с(татским советником) Александром Петровичем Степановым, причем произошел не забытый мною следующий случай. Родитель мой из канцелярии губернатора был уже предупрежден о полученной для него награде и что губернатор, нося ее в кармане жилета, вероятно, намерен посетить сам Ф(едора) Федоровича Пар(фентьева), к чему сей последний к встрече такого высокого гостя не один день и приготовлялся, надевая праздничный синего сукна сюртук на голубом гранитуровом подкладе, белый пикевый жилет и белый галстух. И, наконец, в одно прекрасное утро в ноябре (18) 30 года отец мне в училище ходить не приказал, вижу, в 12 часов дня к дому нашему подъезжают парные белые дубовые сани с натянутой на них медвежьей шкурой — с лапами и головой, позади два конных жандарма в касках, один жандарм слез с коня и, передав его другому и получив от сидящего в санях губернатора какое-то приказание, гремя по крыльцу саблей и шпорами, спросил в передней: «У себя ли г. Парф(енть)ев?» Получив утвердительный ответ, возвратился с докладом к губернатору, который, выйдя из саней, направился в переднюю. Жандарм, сняв с него нагольную медвежью шубу, вышел на крыльцо, а я между тем, не видавши такой обстановки и испугавшись такой важной особы, хотел было спрятаться, но отец мой, дав мне чувствительную волосянку, приказал стоять в комнате у дверей. Губернатор первым делом объявил отцу моему цель своего приезда, вынув из кармана медаль с лентой, повязал отцу моему ее на шею, который предварительно поцеловал ее, затем обратился с вопросом, указывая на меня: «Это ваш сын?», дал мне наставление учиться прилежно и быть таким же, как и отец мой. Затем по приказанию отца я вынес на подносе рюмку вина или водки, не помню (Прежде графинов и бутылок на стол не ставилось, стояла одна закуска. Угощение же производилось на руках по количеству гостей рюмками. — Прим. автора). Не помню, какая была закуска на столе и подавал ли я вторую рюмку, но губернатор, поздравив, выпил с удовольствием, сказал: «Расти и учи сына своего, а я, буду жив, не замедлю представить тебя к чину». Желание это, к несчастью, не осуществилось, потому что Степанов в том же (18) 30 или в начале (18) 31 г. переведен был губернатором в Саратов.

Губернатор в то время (т. е. когда был у отца. — Прим. автора), был со звездою и белым орлом на шее в мундире мальтийского ордена белого сукна, отвороты и плечевые погоны золотые, толстыми витушками, потому что он, как я слыхал, служил суворовским адъютантом, переходил через Альпы и из полковников гвардии переименован в д(ействительного) с(татского) советника.

При этом кстати заметить, что с приездом сюда г. Степанова, он город привел в лучшее состояние, напр(имер), дома на Большой улице все были обшиты тесом и выкрашены, построены тротуары, фонарные столбы, все это было окрашено аракчеевской краской, т. е. в три цвета, устроены будки для ночного караула, шлагбаумы с Иркутского и Московского трактов, поставлены часовые, а где теперь казармы, тут был вырыт ров, так что помимо шлагбаума никто не мог никуда проехать. На набережной в косогоре, что теперь против дома г-жи Матвеевой, посажены были деревья. Московский тракт устроен был прямо с Большой улицы в гору, там была каменная будка и построена поскотина, но впоследствии, когда при спуске с горы лошади разбили какого-то пассажира, тракт этот отнесен вправо, где и теперь существует. Генерал Степанов любил подчас и повеселиться. В царские дни у него всегда бывал обед и бал с хором певчих из казаков и батальонных музыкантов, но ни одного обеда не проходило, чтобы генерал не пригласил на обед родителя моего...

Удивительно показалось для отца, что на столе между протчим подавалось жаркое в масле из воробьев. Волей-неволей пришлось есть, так как отец в пищу воробьев никогда не употреблял.

Губернатор квартировал в то время в доме Родюкова, что ныне Можарова, около гор(одской) думы...

Вообще у губернатора обстановка была чисто воинственная, в прихожей было всегда шесть человек казаков и два жандарма, у входа в крыльцо военный караул. Из жизни Степанова помнятся мне следующие случаи. Взяток он не терпел, при отце моем он ругал ветеринарного врача за послабление его при бывшем в то время скотском падении, узнав, что этот врач с какого-то скотопромышленника взял деньги, ругался и ревел на него с таким ожесточением, что крик слышен был в гостиничном дворе, и наконец прогнал вон из службы.

Трое купцов, кредитовавших губернатора: Коротанов, Сытин и третьего не помню, несколько раз при получении Степановым жалованья, а он получал его вперед за треть (года) и, конечно, все его спустил, заявились к нему в одно прекрасное утро. Камердинер Степанова Мартын не допускал их, говоря, что генерал не в духе, но когда они при этом спорили, усиливаясь видеть губернатора, последний, вероятно, подслушав этот разговор, вдруг открыл двери, выбежал к ним и спросил громовым голосом: «Что вам надо?» Те, конечно, объяснили причину, как могли, но как крикнет губернатор: «Жандармы, плетей!», то эти купцы внезапно побежали, как сумасшедшие, и очутились под горой, не помня, как тут попали. А так как на губерн(аторе) Степ(анове) было много долгов и поэтому над его имением во Владимирской губернии была учреждена посредническая комиссия, и деньги по частям высылались в городовой суд для удовлетворения здешних кредиторов и купцов, то по поводу этого купец Сытин и заявил в суде претензию, чтобы по соразмерности удовлетворить и его. Сколько ни уговаривали его члены суда, чтобы оставить это дело страха ради от губернатора, но Сытин был непреклонен. Составили совет, конечно, не без участия секретаря, моего родителя, как предъявлять претензию к губернатору — домой ли идти к нему с докладом, или приглашать повесткою в суд, как частное лицо. Послушались совета отца, послали повестку в полицию и в назначенный час со страхом и трепетом ожидали. Вдруг вахмистр докладывает присутствию, что впрашивается его прев(осходительст)во. Впустили, он объявил цель своего посещения, судья прежде всего предлагает ему кресло, так как он был владимирский кавалер. Все это было предусмотрено, когда он сел, то и члены сели. Секретарь подал ему бумагу, губернатор отозвался, что все это законно и на просьбе написал, что претензия Сытина справедлива и подлежит удовлетворению наравне с протчими из доходов его владимирского имения, раскланялся и вышел...

Степанов хотел украсить город даже и садами, приказав около каждого дома делать палисадники, но попытка эта не удалась, стали в них укрываться мошенники, но быстрым распоряжением он и это уничтожил. Выписал откуда-то городничего Алексеева, который положительно день и ночь разъезжал по городу и тем уничтожил всякую попытку, забирая бродяг и отдавая под конвоем в работу, напр(имер), взрывать взвоза на Енисейский и Московский) тракты и по берегу Енисея. После всего этого в летнее время мы и на ночь окон не запирали, все было хорошо и спокойно. Жаль было такого губернатора, и грустный факт свидетельствует о его беспристрастности. Рассказывал находившийся постоянно при Степанове полковой казачий урядник, а впоследствии офицер Иван Степ(анович) Кузьмин, (при отъезде Степанова)... собрались граждане и чиноначалие его провожать, то губернатор потребовал, нет ли чего-нибудь у вас выпить и закусить на прощание. Кузьмин отозвался, что ничего нет-с, в(аше) п(ревосходительст)во. Но как-то раздобылся графин водки и на тарелке — черный хлеб с солью. Степанов первый, выпив рюмку и закусив хлебом, горько заплакал, как ребенок, сказав, что вот это — чисто по-суворовски. После этого губернатор сел в экипаж и уехал, нагромоздив сделанные им чучела птиц, зверей и древности азиатской культуры, приобретенные из раскопок курганов.

По плану Степанова был устроен общественный сад, в нем вокзал, который сохраняется сейчас, аллеи, ворота в том же виде. Кажется, отец мой только в одном погрешил перед Степановым, если это только можно назвать грехопадением; именно то, что когда Степанов приказал архитектору Зубакину составить на город Красн(оярск) и его участки план для представления высшему начальству, то вместе с тем поставил в непременную обязанность лежащие около Красноярска острова отвести в пользование казачьего полка. Сколько ни упрашивали губерн(атора) выбранные депутаты от города Ив(ан) Кириллович) Кузнецов, Василий Никифор(ович) Власьевский и мой отец, что городу без островов существовать нельзя, как главного источника доходов, но Степанов оставался непреклонен, приказывая отвести городу одну степь на 8-верстное расстояние. Догадывались, что это неудовольствие Степанова было вызвано тем, что он не любил ни Кузнецова, ни Власьевского или даже ненавидел за их резкие и справедливые в защиту города выражения. Тогда они обратились к архитектору, который сказал, что ведь меня Ст(епанов) прогонит из службы за непослушание, но как Влас(ьевский) и Кузн(ецов) были в то время своего роду магнаты, то сказали: «Пусть прогонит, мы тебя до смерти обеспечим», что и исполнили — до самой смерти его платили ему жалованье, а когда помер, то и похоронили на свой счет. Вот как в то время заботились граждане о благосостоянии города, и все-таки острова и в настоящее время принадлежат городу. Кузнецов еще ненавидел Степанова за то, что когда провозили через Красноярск серебрянку, а в январе существовали сильные морозы, то губернатор приказал разложить костер на площади у бывшего коноваловского дома, что ныне Антона Смирнова, для согревания конвойных солдат. Кузнецов, как представитель города, против этого распоряжения восстал, а когда Ст(епано)в вошел в такой азарт, что начал засучивать рукава, то подобно ему и Кузнецов начал делать то же (оба были здоровые мужики), что если-де он меня хватит, то и я его по-сибирски отхватаю. Обошлось без кровопролития. Сильный крик обоих был слышен в Совете, занимавшемся в д(оме) Терского, что ныне дом Гусева, а Ст(епано)в квартировал в д(оме) Толкачева, что теперь (в 1891 г.) принадлежит женской гимназии и после пожара отстраивается.

К(узнецо)в убежал домой и послал свою пожарную машину, чтобы огонь залить, а для согревания солдат нанял у Коновалова на свой счет кухню со своим содержанием, чай, сахар, водку и стол.

...Он ездил в Минусинский край, разрывал там древние курганы и много увез с собой редкостей. Татары считали его за высшего государственного сановника и возили на своих плечах. Плавал Ст(епано)в также и в Туруханский край с хором певчих и музыкантами и в то время сочинил песни «Злые люди пусть смеются», «Страны востока оставляю» и «Между гор и Енисеем». На ноты переводил бывший с ним в то время музыкант, наш мещанин Илья Семенович Скорняков, и Андрей Прохорович Попов. С этими грустными мотивами эти песни остались и до сего времени. Вообще Ст(епано)в был окружен людьми умными: литераторами и поэтами, из коих выдающимися личностями были Варлаков (большая тетрадь варлаковских черновых стихов на синей бумаге была у Кабакова, но в пожар (18) 81 г., к несчастью, сгорела. — Прим. автора), Расторгуев, Соколовский и кроме их служащие лица, напр(имер)... Иван Семен(ович) Пестов, председатель Енисейской казенной палаты, (И. И.) Коновалов, нач(альник) 1-го отд(еления) губ(ернского) сов(ета); Родюков Ив(ан) Гр(игорьевич), советник Енисейского губернского суда, коими печатались еженедельные бюллетени, высылавшиеся всем служащим каждую субботу.

Варлаков был замечательная личность, кутила беспросыпный, и когда губернатору требовалось к какому-нибудь торжественному празднику сочинить стихи или оду какую-нибудь или редактировать его собственные сочинения, то он, что называется, арестовывал его у себя в квартире.

...Генерала Степанова я помню как сейчас. Он был выше среднего роста, сложения крепкого, ходил скоро, говорил громко, глаза орлиные, быстрые, брюнет, волоса замечательно курчавые, годов, должно быть, 50 с лишком, гостеприимен и сострадателен, характера вспыльчивого. Инородцев любил и одаривал кафтанами.

По приезде генерала, как я слыхал, был при нем сын его, но наверно не знаю, а заключаю из того, (что) когда горела больница (по Береговой улице, где теперь около дома Матвеева — Прим. автора), то я слышал от дедушки моего, что-де на пожаре сильно хорошо распоряжался-де губернаторский сынок, и только его энергическими распоряжениями пожар был вскоре потушен, сгорел только один верхний этаж большого деревянного дома.

Не только в Красноярске, но во всей Енис(ейской) губ(ернии) Александр Петрович оставил о себе весьма отрадное воспоминание. Отец мой, прослуживший и после отъезда Александра Петровича при губернаторах действительном с(татском) с(оветнике) Ковалеве, д. с. с. Копылове, д.с.с. Падалко, постоянно в приличных разговорах говаривал, в особенности молодым чиновникам: «Вот бы вы послужили при г.Степанове, так знали бы службу и поучились уму-разуму». (Впрочем, и Падалко не менее отличался расположениями по губернии. — Прим. автора).

Оставляя Красноярск, Александр Петрович, целуясь, прощался со всеми (как мне передавал отец. — Прим. автора) и плакал, говоря, что «я-де Сибирь до своей смерти не забуду», но провидению не угодно было продлить драгоценные дни доброго начальника. Он отсюда переведен был, кажется, в Саратов, послужив там немного при отъезде в Петербург, дорогой якобы скончался. Мир праху твоему, честный гражданин! Да будет тебе, добрый человек, любовь Божья на небесах наградой!

В память г. Степанова существует и теперь Степановская улица или переулок. Заботами... (и) деятельностью его превосходительства в Красноярске в скором времени были воздвигнуты: каменные здания для больницы, богадельни, дома умалишенных, воспитательного дома, батальонные и жандармские казармы, народное училище, городская дума, городской публичный суд, рабочие дома, 3 корпуса для отделения кантонистов, словом, что требовалось по закону для губернского города — все это устроено было скоро и в приличном виде.

Все эти воспоминания о генерале Степанове сообщены мною через одного... офицера сыну его в С. -Петербург (это известный карикатурист. — Прим. автора) Степанову в апреле 1891 года.

...(Купец III гильдии Иван Петрович Ларионов подарил автору в 1829 году на именины) книжки с картинками, озаглавливавшими каждую букву, например, А — картинка изображала арапа, П — правда. помню, ибо учился грамоте у пожилой девицы Анны Васильевны Нашивошниковой, а к Федосье Семеновне, также обучавшей детей грамоте — читать, ходил с сестрой Дунюшкою, как нам приходилась родственницей по Петуховым... В то старое время, хотя открыто было народное училище, но туда отдавать детей родители стеснялись, говоря, что там задерут, изуродуют. После Анны Васильевны, обучившись букварю (аз, буки и проч. — Прим. автора) и псалтырю, я отдан был в 1830 году в это училище. Войдя один туда, я увидел несколько десятков мальчиков, громогласно и звучно провозглашавших в один голос: бе-а-бя, ве-а-ва, ге-а-га и проч. Смотритель Василий Алексеевич Климовский наблюдал и руководил, да чуть дале, у арифметической доски, пороли мальчиков с обеих сторон два дюжих сторожа, но когда мы вошли, то, по мановению руки Василия Алексеевича, бросили. Такая порка повлияла на всю мою жизнь, и теперь, будучи 76 лет, не могу без содрогания рассказать о такой инквизиции...

...В свободное от судебных занятий время мы, то есть я и Алексей Михайлович, занимались перепискою для себя разных стихов, в особенности в то время были в уважении сочинения Пушкина, например, «Конек-горбунок», «Братья-разбойники», «Домик в Коломне», «Капитанская дочь» и прочие, коих списано было два полулистовых тома в переплете в вершок толщиной. Один из них сгорел, а другой каким-то чудом уцелел и теперь хранится вместе с старинными бумагами. Тогда молодые люди стихи переписывали, выучивали наизусть и прозу Марлинского, например «Фрегат Надежда». В былое счастливое время наше этими сочинениями щеголяли где-нибудь перед барышнями — выкинуть (как говорили) коленцо на вечеринках, в особенности в Рождественские праздники и в Святки. Я, например, знал «Фрегат Надежда» наизусть. Бывало, любезный пол просит меня: «Парфентьев, ну скажите, пожалуйста, что-нибудь из Марлинского!» Я и начну с чувством, с толком и расстановкой и заслуживал похвалы и одобрения.

...Батюшка, матушка, я и сестра Дунюшка в заведение, где показывалась группа великих людей, например, Наполеона, Петра Великого, Александра I и высших в 1812 году полководцев, например: Блюхера, Коновицына, Суворова, Кутузова и других, во весь рост, в полных мундирах, в эполетах и лентах, словом, как будто живые, одни сидели на креслах, а другие стояли. Когда подошли к Петру Великому, он головою как будто сделал нам поклон. Я испугался и отскочил... Мы были без шапок, несмотря что это было зимою. Осмотревши этих героев, пошли в другой зал. Там представлялись святые предметы: например, суд царя Соломона, в полном одеянии, окруженном воинами. Он судил двух женщин, присвоивших каждая себе ребенка... После этого вошли в зал, где помещалась в лежачем положении, как будто спящая, живая Венера. Показывающей эту статую хозяин что-то шепотом рассказывал мужчинам... Глядя на эту статую, я ужаснулся, увидя на ее обнаженном теле раны, из которых гноилась кровь, и после, уже будучи взрослый, понял причину этой ужасной болезни, и всю свою жизнь воздерживался и боялся, чтобы не подцепить ее. Затем показывали обезьяну в очках, одетой по тогдашней моде в детский костюм. Она понимала, что ей приказывал хозяин, например, плакала, плясала, кувыркалась.

...Как-то, я помню, мы с батюшкой приехали посмотреть на катушку около мясных рядов: круглую и с горы. Это было под вечер, я в то время был годов восьми. Видим — народу много на круглой катушке, посредине ея на возвышенном месте сидит со скрипкою масляница в маске, мещанин почтенных лет по фамилии Хайлов, и играет «барыню», как видно, выпивши, разными остротами и движениями потешает хохочущий народ... Подъехал городской голова Иван Кириллович Кузнецов. Хайлов поклонился и под скрипку охриплым голосом, как сейчас помню, песню, вероятно ранее подготовленную:

Головушка-голова
Красноярску похвала.
Затем поем и молим,
Горе с плеч своих отгоним,
Ты насущный дал нам хлеб,
И тебя добрее нет,
Ты нам маслену дозволил,
И сам приездом удостоил,
Старика меня прости и
Чаркой водки угости,
Дозволь скрипку завести...

...Маскированных на Святках Иван Петрович принимал с удовольствием... Однажды я... будучи холостым, оделся стариком, в седой большой бороде и парике и в старинном, петровского еще времени, оставшемся от прадеда Ф.И.Нашивошникова, серого сукна сюртуке, который я давал для подобной же роли Петру Ивановичу Кузнецову. Я пел под музыку куплет из водевиля «Филатка и Мирошка»:

Не смотри, что так мы стары,
Я подчас, брат, молодец.
Хоть веди меня в гусары,
Хоть веди и под венец...

...В щегольстве моем отец меня не стеснял, но чтобы не выходить из границ, например, в 1844 г., я сшил себе модное летнее пальто-сак по примеру жившего здесь француза — Алибера (а нас было в то время в Красноярске щеголей не более 5 человек. — Прим. автора), все это происходило тихонько от отца. В праздник с товарищем пошли в сад, куда отец никогда не хаживал; идучи по аллее, как вдруг нам навстречу попались губернатор Василий Иванович Копылов и Ив(ан) Кирил(лович) Кузнецов. Мы, поклонившись им, прошли и слышали, что губернатор, оглянувшись назад, сказал Куз(нецо)ву: «Какой странный на Парфентьеве сюртук, я такого и не видывал». Назавтра же отца моего требует к себе Кузнецов и передал ему об этом разговоре, а отец мой, придя домой, потребовал этот сюртук на лицо, велел надеть, осмотрел и сказал: «Ну что же ты, планида, на кого ты похож?» (Отец мой никогда и никак не ругивался, как только словом «планида», будучи вообще кроткого и человеколюбивого характера. — Прим. автора). Сюртук этот я уже стал носить после смерти его. Один раз, помню, вызвал справедливый гнев его. Это было в 1837 г., с соседом, товарищем моим А. М. Кабаковым, мы стали уже крадча покуривать трубочку. Кабакову дома нельзя было курить, отец его был чрезвычайно строгим, то Кабаков и похаживал ко мне. Пополам купили ¼ ф. табаку Жукова, трубочку и чубучок, хранили и курили на сеновале, но стряпка подкараулила и сказала об этом отцу. Сена было в то время 60 возов и, конечно, все это легко было воспламенить. Отец приказал вахмистру приготовить розги и в кабинете меня легонько три раза стеганул, дав наставление об опасностях, каким я подвергал весь дом, разрешил курить свободно, Кабакову же от отца, как я слышал, дана была сильная порка...

Воспоминания о декабристах

В 1833—1834 гг. возвращены декабристы и поставлены в Красноярске на квартиру по отводу на Гостинскую улицу в д(о-ме) бабушки моей Ф.И.Нашивошниковой. К ней были поставлены 4 человека. Я помню двоих — Павла и Николая Сергеевичей (Бобрищевых) Пушкиных. При них было два жандарма. Павел мне до сих пор врезался в памяти по его ласковому со мной обращению, высокий, с бледным лицом, худощавый, с впалыми глазами, вел самую религиозную жизнь. Курили ли они табак — не помню. Я прислужничал им при столе. Один раз, накрывая скатерть на стол, я был внезапно отуманен следующим случаем. В комнате, где помещались Пушкины, на стене был ряд портретов царской фамилии и внизу их наследник, т. е. Александр II в казачьем мундире. Николай Пушкин берет со стола вилку и в присутствии всех выколол один глаз на портрете наследника. Все окружающие были в большом недоумении. Один из жандармов, не говоря ни слова, скрылся, и через каких-нибудь четверть часа прибыли жандармский офицер и городничий, взяли его и увезли, как после слышно было, посадили в сумасшедший дом. Долго ли остальные трое проквартировали у бабушки, я не помню. Но, приласканный Павлом Сергеевичем, я ходил к нему на квартиру — подле Благовещенской церкви во флигель в доме мещанина Софона Николаевича Худоногова, теперь это место принадлежит наследникам Кузнецова. Комната, занимаемая им, была небольшая, обставлена шкафом с книгами его библиотеки; я прашивал у него книг для чтения, хотя божественных, но он мне не давал, говоря, что еще рано читать всякие книги, а словесно вразумлял меня постоянно о христианской здешней и загробной жизни. Вообще Павел Сергеевич был человек религиозный, в Великие посты, как я от бабушки слыхал, он питался только просфорой и св(ятой) водой. Приобщался к с(вятой) тайне, чему я сам был очевидец в Великую субботу и большею частью в Святое Христово Воскресенье, подходя к таинству, слезно рыдал, после чего я подходил к нему христосоваться и поздравлял его, и он мне уделял часто просфоры.

Платье присылалось к нему из Петербурга, но фрак и все прочее сидело на нем, как на скелете, ибо он сильно истощен. А так как в то время, т. е. в (18) 35 или (18) 36 г., переведен был сюда, в Благовещенскую церковь, священником служивший в Нерчинских заводах отец Петр Попов, впоследствии преосвященный, человек в высшей степени религиозный, кроткий и добродетельный, то Павел Сергеевич после ранней обедни в первый день Пасхи отправлялся к отцу Петру и с ним вместе уезжали в тюремный замок. Там о(тец) Петр служил канон (час) Святой Пасхи. (Они) христосовались и приносили с Пав(лом) Сер(геевичем) яиц, чаю, сахару, белья и раздавали все это арестантам. Отец Петр заведовал в это время острогом. Арестанты не могли нарадоваться такому от них христианскому попечению и заботливости, а Пав(ел) Серг(еевич) говаривал им про себя, что он сам ссыльный, каторжный, испытавший много горя. Один раз, помню, он бабушке при мне сказал, что мы-де узнали Бога только в каторге, а ранее не имели и понятия никакого об нем. Точно так же он ей проговорился, что он никакого злодейского умысла не имел и ничего не знал, а только лишь хранил замкнутый портфель с бумагами своего командира, будучи в чине капитана, кажется, артиллерийской) бригады, и с этим портфелем взят и впредь до допросов ничего не знал.

Теперь возвратимся к Николаю Пушкину. В сумасшедшем доме он содержался, должно быть, около года и потом был выпущен. Бывало, в(18) 36 или(18) 37 г. идешь из училища часов в 11-ть утра домой обедать, а Ник(олай) Серг(еевич) имел в это время обыкновение прогуливаться, часто, повстречавшись с ним, поклонишься ему, он дружелюбно потреплет по щеке, как сейчас это помню. Ходил он, сложивши руки назади и держа в них большой красный шелковый платок, волочившийся по земле, и постоянно бормотал что-то себе под нос. «Милый Ванечка, не связывайся с баловными мальчишками», — говаривал он мне, — которые его доводили до исступления, дергая его за конец платка и за полы его длинного сюртука. Я на эти проделки мальчиков с Ник(олаем) Сергеевичем) жаловался учителю, и только эта мера удержала их от дальнейших насмешек над больным Николаем Сергеевичем. Он обыкновенно провожал меня до дома Коновалова, что на Большой Воскресенской ул(ице). В церковь он ходил постоянно во все воскресенья и праздничные дни и крестился одним указательным перстом, и постоянно бормотал непонятное что-то тихо про себя. В церкви он стоял зимой у левого теплой церкви клироса на месте регента для певчих, и его никто не стеснял, летом же не помню, где он стоял. Недалеко от него всегда стоял губернатор. В церковь Ник(олай) Серг(еевич) приходил поздно и если заставал кого-либо на своем месте, то тихонько рукою отстранял, а Пав(ел) Серг(еевич) приходил всегда раньше, стоял на клиросе, читал час замечательно отчетливо и продолжительно (около часу) и вообще всю службу относил как псаломщик. После обедни Павел Серг(еевич) уходил в алтарь и читал там молитвы до разоблачения духовенства. Павел Серг(еевич) был в величайшем уважении не только у своих товарищей-декабристов, но и у всех граждан Красноярска. Когда помер мой дедушка в 1836 году в мае месяце, Павел Серг(еевич) находился у его постели неотлучно 3-е суток, подавал ему лекарства. Наконец, видя его безнадежность, распорядился послать за мною в училище для получения последнего благословения. Я сильно плакал. Пав(ел) Серг(еевич) читал уже отходные молитвы на коленях, что было сделано и всеми присутствующими, и были затеплены свечи, и перед последним исходом души(как сейчас помню) провозглашал громко за умирающего слова: «Господи Иисусе Иисусе Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного». По кончине же дедушки обмывал тело его, одевал и первые сутки читал по усопшем псалтырь.

Перед отъездом в Тобольск Павел Серг(еевич) был у нас и прощался (в 40-х годах уехали оба из Красноярска. — Прим. автора).
Когда декабристы проезжали в каторгу, то несколько человек их были поставлены в дом красноярского купца Михаила Петровича Кабакова, человека честных правил, самостоятельного. Он, проникнутый чувством человеколюбия, просил конвойных жандармов и полицию разрешить несчастным вымыться в бане и угостить их, чем Бог послал. На все это и, в особенности, на снятие оков согласия не последовало. Тогда Кабаков, будучи от природы энергичным, обегал все здешние административные власти и все-таки упросил о том, чего он желал.

Бани, белье были готовы, чай с ромом тоже, и в заключение ужин и теплые постели. Оковы на ночь были сняты, но под строжайшей ответственностью Кабакова за все могущее произойти, как противозаконное, и во всем этом он дал подписку. Конечно, за все эти сочувствия от несчастных узников последовали благодарности. Наутро в известные часы они отправились далее. И что же в возмездие этого Кабаков получил? Так как Кабаков занимался для Туруханского и отдаленного за ним края поставкой сплавом по Енисею хлеба, соли, пороху, свинцу, в конце ли 30-х или начале 40-х годов его постигло несчастье. Плоты или баржи его разбило, конечно, все погибло, и он в полузамерзшем состоянии был выкинут на берег в Дудинке; не помня ничего, очутился в теплой, уютной комнате — в постели, и когда очнулся, то спросил, где он? А это (последовал ответ) ты у того русского человека, который помнит добро, оказанное ему в 1826 году. Оказался один из декабристов, занимавшийся там копчением сельдей, которые и ныне по его смерти в большом употреблении. Облобызались, много проплакали и, конечно, выпили, ибо старик Кабаков любил выпить. Рассказ этот слышан мною от сына М. П. Алексея Михайловича.

Помнится мне, что Па(вел) Серг(еевич) писал письмо из Тобольска родителю моему, но, к несчастью, письмо это затерялось, извещал, что они прощены с возвращением дворянства, и в письме этом он подписался тульским дворянином.

Так как бабушка моя была начитана (она была дочь священника. — Прим. автора), то через Пушкиных ее полюбили все наличные декабристы, и мы хаживали с нею в квартиру Фон-Визиных, занимаемую в 2-х саж(енях) от нашего дому. Обстановка была чисто аристократическая. Фон-Визин от природы был груб и угрюм, голос имел грубый и громкий, носил коротенький казакин со шнурами, широкие шаровары, лицо было загорелое (и у него или у кого другого, не помню, — изрубленное саблями лицо. — Прим. автора). Все это приводило меня в страх — при его колоссальной осанке. Однажды, это было в Великий пост, мы были с бабушкой у Фон-Визиных, пили чай, беседуя с Натальей Дмитриевной (супругой), которая говорила бабушке, и я прислушивался, каких она натерпелась в каторге страстей и лишений. Желая дать сколько-нибудь отдохнуть мужу, она заменяла его, переодевалась в арестантское платье, работала наравне с другими каторжными в дыму и огне, тут уже ее начальствующие лица не называли в(аше) п(ревосходительство), а распоряжались как обыкновенно в таких случаях бывает. — Неумолимо, — говаривала она, — было начальство, все строгости испытывались над нею, но когда она кончала урочные часы и на смену приходил муж, тогда, говорила она, — я опять была в(аше) пр(евосходительст)во; да и, без сомнения, эта женщина была по своей осанке, красоте и величию способна к перенесению всяких трудностей. Она была похожа на Елену Вильгельмовну Падалко.

Но вот, напившись чаю и прощаясь с генеральшей, мы только что хотели выйти на крыльцо, как внезапно появился он сам, т. е. Вас(илий) Дмитр(иевич) Фон-Визин, поздоровался с нами хотя и грубо, но как крикнет: «Кучер! Подавай лошадь», то бабушка моя от испуга только присела. Генеральша ее успокоила, а мужа пожурила.

Нас отвезли в пролетке домой, а бабушка захворала от испугу, и генеральша навещала ее несколько раз. Знакомств в городе Фон-Визины не заводили, и у них никто не бывал. Вас(илий) Дмитр(иевич) в Великий пост кушал постное на 1-4 и 7 неделях, как он сказывал бабушке, и это, говорил он, научила нас сему каторга, а прежде мы не знали ни постов, ни праздников. Генеральша в пост кушала постное.

Здешняя молодежь называла Василия Львовича Давыдова «короб просвещения», так как он образованный и начитанный. Жил он здесь с семейством, нигде не бывал, хотя семейство выходило гулять, но знакомств не заводило. Он сам постоянно сидел у окна с книгой или газетой и обязательно с трубкой в зубах.

Управляющий казенной палатой д.с.сов(етник) Высоцкий, проходя мимо его, останавливался у окна, стоял по часу и разговаривал. Но в комнату Давыдова никогда не входил, говорили обыкновенно по-французски. Давыдов вообще был грубого характера, к богослужению ходил редко и стоял только до великого выхода, должно быть, по тяжести его, брюхо было большое. В 1880 годах сын его, проезжая в Китай посланником, отыскал его могилу и памятник, и служил панихиду протоиерей отец Василий Касьянов.
Спиридов, помнится мне, был небольшого роста, коренастый, с большими усами, жил в деревне Дрокиной своим домом и хозяйством. По воскресеньям привозил Ф-Визиным огурцы, салаты и т. п. Ездил обыкновенно без кучера на одноколке. Более об нем ничего не знаю.

Митьков был высокого роста, худощавый, рыжеватый, вечно грубый. Жил в своем доме замкнуто, ворота были всегда на запоре, и днем и ночью были спущены собаки. Дом его был на Благовещенской улице, в улицу 3 окна, во дворе же длинный. При отъезде Митьков продал дом А. Ф. Кузнецовой, а она продала купцу Кузьминых, который 17 июля 1862 года сгорел в большой пожар.

Общая жизнь наших декабристов, насколько я помню, была замкнутая, они ни у кого не бывали, и у них никто, только лишь они собирались в свой тесный кружок.

Воспоминания И. Ф. Парфентьева. 1777—1892 годы, л. 1-13, 643-648, 601, 626-627, 501-503, 651.

Комментарий Г.Быкони к воспоминаниям И.Ф.Парфентьева

Комментариев к записи 2

  1. В музее в рукописном виде. Может когда-нибудь издадут...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Новости сайта

  • 30.12.2018 сайту исполнилось 10 лет
  • 11.11 у сайта появился переработанный дизайн
  • 20.10 добавлена мобильная версия сайта
  • 23.07-16.08 отпуск
  • 6.01 на сайте теперь есть рейтинг статей и комментариев
  • 14.10 опубликовано мое интервью газете «Сибирский форум». Практически готовый раздел «О сайте»
  • 29.04 появился на сайте раздел Библиотека
  • 04.03 опубликовала альбом «Великий путь», обязательно смотреть и читать 😉
  • 30.12 добавила страницу с Часто задаваемыми Вопросами

Свежие комментарии

Красное мѣсто © 2008-2018       Копировка будетъ преслѣдоваться закономъ
Большинство представленных на сайте фотографий принадлежат Красноярскому краевому краеведческому музею
наверх